4 марта день рождения отмечает доктор социологических наук, профессор, заведующая кафедрой социологии социальной работы СГУ Марина Эдуардовна Елютина.

Марина Эдуардовна – один из ведущих российских исследователей в области социологии возраста, автор работ о жизненном пути человека, семье и социальной политике, основатель Саратовской школы социальной геронтологии. «Каждый возраст самоценен», – считает профессор. В интервью она объясняет, как меняется и взрослеет современное общество, в котором сегодня одновременно живут четыре, а иногда и пять поколений.

Меняется рынок труда, трансформируются семейные роли, иначе понимается забота. Марина Эдуардовна называет эту новую демографическую реальность «седым обществом» и предлагает говорить о «компетентной старости» – возрасте, в котором человек остаётся субъектом и вправе выбирать собственную траекторию.

Мы поговорили о том, почему активность не может быть обязательной, как метафоры формируют мышление и где проходит граница между поддержкой и контролем.

– Марина Эдуардовна, у Вас несколько образований – психологическое, философское, социологическое. Если оглянуться назад, как Вы сами видите этот путь? Это была последовательная логика или постепенное движение?

– Это было постепенное движение. Я не могу сказать, что с юности строила стратегию. Началось всё с психологии – и это, кстати, не было популярным выбором. Тогда эта профессия только формировалась. Никто толком не понимал, где потом работать, как применять знания, что это вообще за область.

Наш сосед был заведующим кафедрой психологии в Пединституте. Очень интеллигентный, внимательный человек. Мы дружили с его дочерьми, и он часто рассказывал нам о психологии – не в академическом ключе, а как о живой науке, которая помогает понимать людей, их поступки, мотивы, внутренние конфликты.

Он давал книги. И это имело значение. Книги тогда не лежали в свободном доступе. Их нужно было доставать, их передавали из рук в руки. Постепенно этот интерес стал устойчивым. К десятому классу я уже понимала, что мне это действительно важно.

Хотя параллельно у меня была и другая мечта – стать дипломатом. Двоюродный брат окончил МГИМО. Это казалось масштабным, серьёзным, значительным.

Но я была очень привязана к родителям. И, наверное, не до конца уверена в себе. Я закончила школу с одной четвёркой – по астрономии. Тогда давали только золотую медаль, серебряной не было. Я её не получила. И, возможно, где-то внутри возникла осторожность.

В итоге я поступила в Саратовский университет на отделение психологии. Это был всего третий набор. Психология тогда находилась на биофаке. Сейчас это звучит необычно, но так и было.

– А философия и социология – это уже следующий шаг?

– Да. Я почувствовала, что мне не хватает широты. Психология объясняет многое, но мне стало важно понять социальный контекст, исторический контекст, философские основания.

Я поступила в аспирантуру в Ленинградский университет. Там работала под руководством Владимира Тимофеевича Лисовского. Кандидатская диссертация была посвящена формированию активной жизненной позиции молодёжи.

Но меня всегда интересовал жизненный путь целиком. Не только становление, но и завершение. Не только старт, но и финальные этапы. И постепенно фокус сместился к теме старости.

– Почему именно старость?

– Потому что она долгое время воспринималась односторонне. В научном дискурсе доминировал медикалистский подход. Старость рассматривали через патологию – как накопление болезней, как завершение жизни.

Мне это казалось редукцией. Старость – это не только биология. Это культурный и социальный этап. Каждый возраст самоценен. У него есть свои возможности, свои ограничения, свои ресурсы.

Докторскую диссертацию «Мир старости как форма социокультурного текста» я защитила в 1999 году. Это была одна из первых социологических работ, посвящённых пожилым людям.

Мне было важно показать, что старость – это не только «конец», а часть жизненной траектории. А жизненный путь – это взаимосвязанные стадии. То, как человек проживает молодость, во многом определяет его старость. Можно растерять здоровье в молодости. А можно заранее думать о будущем. Можно выстроить социальные связи, которые потом станут опорой. Всё взаимосвязано.

– Вы основатель Саратовской школы социальной геронтологии. В чём особенность этой школы?

– Школа формируется тогда, когда есть последователи. Когда есть люди, которые разделяют твои мысли, идеи, подходы. Вот это и есть школа.

Под моим руководством защитили более тридцати работ – и кандидатских, и докторских. Мои ученики разъехались по стране. Кто-то преподаёт в вузах, в частности – в Финансовом университете при Правительстве Российской Федерации. Кто-то стал редактором научного журнала. Кто-то продолжает заниматься социальной тематикой, другие расширили её.

Недавно был социологический конгресс (VII Всероссийский социологический конгресс, Москва, 12–14.11.2025 – прим.ред.) – мы там частично собрались. И это особенное ощущение, когда видишь уже самостоятельных исследователей, которые когда-то начинали свой профессиональный путь под твоим руководством. Вот это и есть школа – не формальная структура, а сообщество людей, объединённых общими интеллектуальными основаниями.

– Вы называете современную ситуацию «седым обществом». Что Вы вкладываете в это выражение?

– Мы живём в принципиально новой демографической реальности. И это не фигура речи. Если сравнивать с историческими эпохами, продолжительность жизни выросла почти вдвое. Раньше человек в сорок пять считался пожилым. Сейчас сорок пять – это активный профессиональный возраст.

Изменилась сама возрастная пирамида. Если раньше три поколения в семье – редкость, то теперь четыре – норма, а иногда и пять. Это качественно другая конфигурация общества.

Когда я говорю «седое общество», я не имею в виду поэтический образ. Я имею в виду общество, в котором значительная доля населения – люди старших возрастов. И это меняет не только статистику – это меняет структуру социальных отношений.

Меняется рынок труда. Люди 60+ остаются в профессии. Меняется система здравоохранения – растёт запрос на геронтологию. Меняется система образования – появляются программы обучения для пожилых. Меняются модели семьи.

Возникают новые вопросы. Кто будет ухаживать за людьми 75+? Как распределяется ответственность между государством, семьёй и самим человеком? Где граница помощи и где начинается контроль?

«Седое общество» – это общество, где возраст становится значимым социальным фактором, а не просто биологическим показателем.

– На Ваш взгляд, общество готово к таким изменениям?

– Частично. Мы видим попытки реагировать. Программы активного долголетия, образовательные проекты, вовлечение пожилых людей в волонтёрство.

Но часто это реакция сверху – без глубокого понимания внутренних потребностей человека. Появляется риск навязывания обязательной активности. Если ты не занимаешься скандинавской ходьбой, не записался на компьютерные курсы, не участвуешь в марафонах – значит, ты «неправильно стареешь».

Но старость – это не конкурс достижений. Не нужно демонстрировать обществу, что ты соответствуешь новому стандарту. Человек вправе выбирать для себя ритм жизни.

– Российская ситуация, как Вы отмечали, имеет свою специфику?

– Конечно. Наши бэби-бумеры – это люди с высоким уровнем образования, с серьёзной культурной базой. Но их жизненная траектория была очень сложной.

Перестройка, обрушение прежних институтов, смена профессий. Многие вынужденно меняли социальный статус. Профессора становились таксистами. Инженеры – продавцами. Учёные – челночниками.

Это оставило след. У многих есть ощущение незавершённости, нереализованности. Поэтому желание продолжать работать – это не только финансовый вопрос. Это способ сохранить субъектность. Сохранить идентичность. Подтвердить самому себе и окружающим: я нужен.

В «седом обществе» работа становится не просто источником дохода, а формой присутствия в мире.

– В одной из Ваших статей появляется понятие «концептуальная метафора старости». Как Вы его понимаете?

– Метафора – это не украшение речи. Это способ мышления. Через метафору общество понимает явление.

Сегодня в публичном пространстве звучат формулы: «активное долголетие», «пролонгированная молодость», «отложенная старость». Они кажутся позитивными. Но за ними стоит определённая логика.

Если старость описывается как проблема – с ней начинают бороться. Если как болезнь – её начинают лечить. Если как вторую молодость – её начинают имитировать. Происходит перенос норм молодости на возраст, где физиология уже другая. И тогда человек начинает чувствовать давление: он должен соответствовать. Появляется «припудренная старость». Демонстративная активность. Бесконечное доказательство своей «нестарости».

Мне показалось важным предложить другую метафору – «компетентная старость». Это возраст, в котором человек остаётся субъектом. Он компетентен в выборе своей траектории. Он вправе быть активным, уединённым, продолжать работать или завершить профессиональный путь.

Старость – это не соревнование.

– Почему медицинский взгляд на старость оказался таким устойчивым?

– Потому что медицинская модель понятна. Она измеряема. Она оперирует диагнозами. Но проблема в том, что любое возрастное изменение начинает трактоваться как патология. Забывчивость – подозрение на деменцию. Снижение темпа – «старческое». Эмоциональная чувствительность – «возрастное».

Возраст – это не болезнь. Это этап жизни.

Когда мы чрезмерно медикализируем старость, мы её стигматизируем. Мы начинаем видеть в пожилом человеке прежде всего диагноз. А вместе с этим исчезает уважение. Человек перестаёт восприниматься как личность со своим опытом, историей, выбором.

– Что оказалось для Вас самым неожиданным в исследованиях семьи в позднем возрасте?

– Меня интересовали супружеские пары, прожившие вместе сорок–пятьдесят лет. Это уже не романтический союз. Это сложная система взаимной адаптации.

Интересно, как люди выстраивают компромиссы. Как распределяют роли. Как переживают кризисы. И одновременно – разводы в позднем возрасте. Их становится больше. Люди разводятся после десятилетий совместной жизни.

Это говорит о том, что меняется представление о праве на личное пространство. Человек даже в старости не готов полностью раствориться в семейной роли.

Семья в позднем возрасте – это ещё и отношения прародителей и внуков. И здесь возникает вопрос заботы. Она всегда воспринимается как благо. Но забота может быть поддерживающей, а может быть опекающей – лишающей человека самостоятельности. И это очень тонкая грань.

Меня заинтересовал, например, вопрос чтения в пожилом возрасте, что-то меняется в практике чтения? А если меняется, то как? Каким образом? Что читают пожилые люди? Как читают?

– Для таких исследований нужно много наблюдений и общения? Как ещё собрать информацию?

– Именно. Меня интересуют очень личные вопросы, и ответы на них должны быть откровенными. Поэтому мы используем не только анкетирование, но и глубинное интервью. Интервью – это же не просто методология, а искусство. Только через разговор можно услышать нюансы. Статистика даёт масштаб, но не даёт интонации. А возраст – это во многом интонация жизни.

Нужно разговорить собеседника. Но пожилые люди – очень благодарные респонденты. Если вы им приглянётесь, расположите к себе, то они расскажут всё-всё, даже больше. Это не только факты, но и смыслы. Страхи, переживания – то, что обычно не формулируется вслух.

Иногда в этих разговорах больше философии, чем в учебниках. Человек может говорить о том, как боится потерять самостоятельность. Или о том, что ему важно не быть «обузой». Или о том, как болезненно переживается ощущение ненужности.

И если слушать внимательно, становится понятно: за внешней «проблемой возраста» стоит очень сложная внутренняя работа человека.

– Насколько Ваши научные интересы связаны с личным опытом?

– Очень связаны. Меня воспитывали бабушки и дедушки – немцы Поволжья. Папины жили на первом этаже, мамины – на втором. Это была одна большая семейная конструкция.

Наш двор был особенным. Немного замкнутым, немного изолированным. После войны многие жили настороженно, осторожно. И в этом дворе сохранялся свой уклад, своя атмосфера.

Я часто вспоминаю тётю Лизу – соседку. Это была сильная, статная женщина с очень громким голосом. У неё был будуар, трюмо, духи. Для меня-ребёнка это было воплощением достоинства. Женственности. Самоуважения.

Бабушка играла на музыкальных инструментах. Ездила в Киев в оперу и видела императора. Для меня это было естественным: культура как часть повседневности.

И сейчас, когда я говорю о старости, я во многом опираюсь на эти образы. Это были люди с внутренним стержнем. С чувством собственного достоинства. Чем старше я становлюсь, тем больше благодарности к ним.

– Есть ли сегодня страх старости? Или это во многом социальная конструкция?

– Страх есть. Но он часто связан не с самим возрастом, а с утратой автономии. С потерей субъектности.

Человек боится не морщин. Он боится зависимости. Боится, что за него будут решать. Что его будут воспринимать как «не вполне способного».

И здесь очень важно, как общество разговаривает со старшими поколениями. Если разговор строится из позиции контроля – возникает сопротивление или отчаяние. Если из позиции уважения – появляется пространство для диалога.

– Если главный страх – потерять возможность решать за себя, то где это право начинается: с больших решений или с повседневных мелочей?

– Конечно, даже мелочи имеют значение. Человек вправе выбрать, как ему жить – в тишине или в активности. В общении или в уединении. Уединение – это не изоляция. Это способ восстановления. Я сама это чувствую. Я отдаю много энергии – студентам, коллегам, проектам. И должна её восполнять. Мне важно побыть одной. Пройтись. Подумать. Это не уход от мира, это возвращение к себе.

– В исследованиях Вы обращаетесь в том числе к вопросам о чтении людей старшего поколения. А как относитесь к чтению сами?

– Я много читаю и обычно – параллельно несколько книг, плюс статьи по работе. Художественная литература иногда раньше социологии чувствует сдвиги. Литература позволяет увидеть человека в сложном ракурсе. А для социолога это принципиально.

Недавно я читала Дорис Лессинг – «Пятый ребёнок». Это история о другом, о том, как общество реагирует на непохожесть. Социальные механизмы отчуждения там показаны очень тонко.

Дочь предложила мне «Интервью с вампиром» (роман американской писательницы Энн Райс, первый том цикла «Вампирские хроники» – прим.ред.). Это не совсем мой жанр, но если я начинаю книгу – я её дочитываю. Мне важно понять, что именно притягивает в тексте, почему он востребован.

Когда у меня сложное настроение, я беру томик Чехова, дома у меня полное собрание его сочинений. Его рассказы – это удивительная концентрация человеческих состояний. Он пишет коротко, но за этим – целая вселенная.

И я думаю, что всем время от времени стоит перечитывать Чарльза Диккенса. Ту же «Рождественскую песнь» со Скруджем. Это ведь не просто рождественская история. Это текст о внутреннем преображении, о способности человека меняться, даже если он прожил долгую жизнь. Скрудж – пожилой герой, и его трансформация особенно важна: она разрушает представление о том, что возраст – это окончательная точка.

– Ваша работа – про заботу и повседневность. А есть ли у Вас ритуалы или привычки, которые помогают «переключаться» после сложных тем – старости, уязвимости?

– Я не люблю готовить. Это правда. Но люблю гладить – это медитативный процесс. Есть в этом ритм, который успокаивает.

Люблю гулять. Иногда – в одиночестве. Мне нужно пространство, чтобы подумать. Я люблю театры, выставки. Любопытство – это ресурс. Пока человеку интересно, он жив.

И, наверное, самое важное – не терять внутреннее достоинство. Возраст его не отменяет.

Беседовала Альфия Тимошенко, фото Виктории Викторовой

_04.03.2026